**1960-е. Анна**
Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной сорочки мужа. Она гладила, пока он завтракал, ловя в новостях по радио отголоски большого мира. Измена обнаружилась в пятницу, в кармане его пиджака — смятая записка с незнакомым почерком и духами «Красная Москва». Мир сузился до размеров кухни. Развод? Стыд, шепот соседок, вопрос «на что ты будешь жить?». Она спрятала записку в шкатулку для пуговиц и сварила борщ. Молчание стало ее крепостью.
**1980-е. Светлана**
Ее жизнь была витриной: приемы в «Интуристе», дефицитные туфли, муж-дипломат. Измену она учуяла раньше, чем увидела — в его внезапной привычке задерживаться «на совещаниях» и новом, слишком свободном смехе. Подтверждение нашла в записной книжке, случайно оставленной в бархатной пижаме. Но ее оружием был не скандал, а холодный расчет. Она начала копить «на черный день» — драгоценности, подаренные им же, конверты от зарубежных гостей. Ее улыбка на приемах стала еще ослепительнее. Она готовила не развод, а капитуляцию — на своих условиях.
**Конец 2010-х. Марина**
Обнаружила все в один клик: история такси в его телефоне, синхронизированном с планшетом. Не было ни записок, ни запахов — только геолокация уютного коттеджа за городом в те дни, когда он «засиживался в офисе». Адвокат по бракоразводным спорам, она мгновенно переключилась из жены в специалиста. Через три дня у нее был файл со скриншотами, анализом общих счетов и проектом соглашения. Когда они наконец поговорили, на столе лежали не слезы, а документы. Ее боль была приватизирована — тихая, точная и невыносимо одинокая среди параграфов и подписей.